Этот сайт - признание в любви потрясающей Женщине, которую обожаю, замечательной Актрисе, чей талант многогранен и бесконечен... Спасибо за то, что Вы есть в моей жизни...







Наталья Гундарева: "Я ничего не помню" (Известия, 16.08.2002г.)

Актриса рассказала "Известиям" о месяцах тревог и надежд.

В принципе - случилось чудо. Оно воплощено в женщине, которая сидит на солнышке и улыбается мне той самой улыбкой, которую мы полюбили по спектаклям и фильмам. А потом с доверием и откровенностью делится своими надеждами, сомнениями, болями. Эти надежды ей самой кажутся безумными, но и реальными одновременно: пережив инсульт, после которого чаще всего уже не встают, Наталья Гундарева мечтает о возвращении на сцену. И упорно идет к этому счастливому дню. Через такие тернии идет, какие не приснятся в страшном сне.

Инсульт - мозговой удар, мгновенное нарушение кровоснабжения тех жизненных центров, где сформирована личность человека. Это беда страшная - столкнувшись с ней, врачи не могут быть уверены ни в чем. Паралич, распад индивидуальности, разрушение речи - самое малое, что может тут грозить. Но Гундарева совершенно прежняя - говорит остро и стремительно, реагирует мгновенно и остроумно, выглядит так, как может выглядеть "сладкая женщина" в час долгожданного отдыха. Встает пока при помощи подруги - левая нога еще плохо слушается хозяйку, - но с неистребимой грацией актрисы. Идем медленно, мои попытки взять ее под руку отвергаются: во-первых, мы не инвалиды, во-вторых, левая рука пока тоже подгуляла, надо еще поработать. Первое интервью, по-видимому, и для нее событие - она в него бросается как выбегает на сцену, внутренне собираясь и входя в роль самой себя, - какой она покинула нас тринадцать месяцев назад.

ИЗ ГАЗЕТ:

18 июля 2001 г.: любимая актриса миллионов Наталья Гундарева доставлена в Институт имени Склифосовского. Диагноз: обширный инсульт мозга. Больная в коме. Пресса пугает полным параличом и остановкой дыхания, "болезнь прогрессирует с невероятной скоростью". Включен аппарат искусственного дыхания. Как пишут, даже если жизнь будет спасена, восстановить мозговые центры медицина не в состоянии. Вероятность пожизненного паралича - 99,9 процента.

Конец июля: к Гундаревой начало возвращаться сознание. Вести из НИИ имени Бурденко: состояние нестабильное, за день меняется несколько раз. Первая встреча с мужем - актером Михаилом Филипповым - якобы вызвала у больной нервное потрясение.

Февраль 2002 г.: Наталья Гундарева, уже в реабилитационном центре, возвращается к благотворительной деятельности и в рамках программы "Во имя здоровья" помогает известнейшим деятелям кино пройти курс лечения. Помогает вовремя: с больничной койки она спасла для нас еще несколько любимых нами людей. Дает интервью о важности благотворительных акций и об эстафете добра ("Известия", 27 февраля): "Я обрела еще большую веру в то, что миром правят доброта, участие, сострадание, желание помочь бескорыстно".

Лето 2002 г.: Гундарева все настойчивей говорит о возвращении на сцену.

Я показываю ей эту хронику, взятую из газет и интернет-сайтов, и она с изумлением ее читает. Потому что смотрит на свои злоключения словно со стороны (не может быть, чтобы такое случилось со мной!). А еще потому что масс-медиа, привыкшие в трагедии видеть сенсацию и взбивающие в одном флаконе факты с пикантными слухами, вызывают у нее брезгливость. Гундарева занята делом мучительным: она тянет себя обратно к нормальной жизни с упорством и целеустремленностью, которые когда-то заставили Маресьева ползти через тайгу к людям. Но "Повесть о настоящем человеке" мы записали в тот же ряд совковой литературы, где "Кавалер Золотой Звезды", и, забыв о существовании настоящих людей, сами стали значительно хуже. Слабее, трусливее, бессовестнее, подлее. Ведь Маресьев тянул к полноценной жизни не только свое бренное тело - он нас к ней тянул. И теперь Гундарева. Тоже чудо, свершение невероятного, одна десятая процента. Что тут сработало? Во-первых, рядом с маленьким, но гвалтливым миром тусовок и игрищ существует тихий, но большой мир, где знают свое дело, где не вывелись такие понятия, как доброта, милосердие, взаимопомощь. Этот мир теперь в тени, но он есть, хотя мы о нем вспоминаем в минуту беды. Газетную утку родит любой дилетант - человека вылечит только высокий профи. Врачи наши по-прежнему умеют делать невозможное. Виват им и поклон. Во-вторых, любовь. Пока Гундарева для нас играла, мы не отдавали себе отчета в том, какой заряд добра и энергии она дарила. Но вот случилась беда, и для миллионов людей словно отключили водопровод - труднее стало очистить душу. Судьба актрисы оказалась частью нашей судьбы. Мощный вал тревоги и любви прокатился по стране, и теперь уже она почувствовала его энергию. Ее спасла для нас и наша любовь. Беда возвращает явлениям их масштаб и помогает людям осознать себя людьми. А актер в России по-прежнему больше чем актер.

13 августа 2002 г.: в парке ближнего подмосковного санатория Наталья Георгиевна Гундарева дает свое первое после болезни большое интервью.

Марафон

- В фильме "Осенний марафон" Ваша героиня, кажется, навсегда замерла в ожидании беды. Это свойственно вам в жизни?

- Нет, несчастья стараюсь пройти быстро. Считаю, что в жизни все время должно что-то происходить - и не останавливаюсь, иду дальше. Ведь не может же быть только плохое! И мне неинтересно горевать: мол, помнишь, как раньше было хорошо! Интереснее - что будет дальше? Пожилым свойственно думать о том, что пройдено, молодым - что впереди. Пожилой уже знает, что ждет впереди, и он туда не хочет, старается отодвинуть это будущее. А я вот думаю о том хорошем, что меня ждет. Уповаю на день грядущий, который, может быть, принесет новые роли, - мне так легче жить.

- Я могу спросить Вас о случившемся? Как это бывает?

- Такого, наверное, никогда не ждешь. И конечно, это переворот в сознании. Все последние годы я жила в непрерывной гонке, когда утром за волосы стаскиваешь себя с постели, вливаешь в себя кофе, глотаешь сигарету, бросаешься в машину, мчишься на репетицию, примерку, спектакль, съемку, а к вечеру прибегаешь выпотрошенная, не понимая, куда ушел день. И кажется, что ничего не сделано, хотя объективно это не так: прошла репетиция, примерила платья для новой роли... Но настоящего, на что стоило бы употребить это жизненное пространство, - нет совсем. Я люблю результат, а моя работа результат дает далеко не сразу, и никогда не знаешь заранее, что из нее выйдет... И вдруг в этой гонке судьба меня остановила. И я думаю: почему Бог мне послал эти испытания? Может, потому, что я люблю результат, а это свойственно людям, которых обуяла гордыня? Как на Олимпиаде, где кругом плакаты: "Дальше всех! Выше всех! Лучше всех!". Может, судьба решила меня поставить на место? Нет, правда, правда, правда! Я даже стала распоряжаться судьбами других. Конечно, люди сами доверяли мне свои судьбы, я этого не требовала, не становилась Саваофом - они ко мне приходили со своими несчастьями, и я старалась им помочь.

 - Какая же это гордыня!

- Но я ведь стала ощущать себя... всесильной. Хотела всё мочь и мне было важно не то, как я прожила день, а - его итог. А это очень вредно. И теперь я проживаю жизнь немного иначе. И все время думаю об истине, которая стала для меня главной: Бог посылает испытания сильным. Много думаю над "Братьями Карамазовыми", потому что в нашем театре скоро поставят этот спектакль. Как школьница - прохожу роман заново. Читаю, останавливаюсь, начинаю с начала - мне нужно постичь. Там есть слова: в испытаниях, в горе ищи счастье, радость. Я и пытаюсь найти радость. И много работаю. Распределения ролей еще не было, но мужу там будто бы сулят роль Мити Карамазова. И я ему теперь читаю про Митю. Так что я не только о себе думаю... Я ведь даже не знаю, буду ли я в этом спектакле. Может, я покажусь нескромной, но мне кажется, что до сих пор я играла хорошо. Во всяком случае - на пределе возможного. Даже в средних пьесах старалась выжать из роли все, что можно. Эти роли я любила, отдавала им все силы и даже получала премии. Нас еще в театральном учили играть так, будто завтра ты умрешь! Так я и играла - словно умирать собралась. Мне так привычней, лучше.

- Вы думаете, что теперь захотите и сможете играть иначе?

- Играть, как прежде, наверное, уже не смогу - нужны огромные физические силы, а их не будет. А играть хуже не могу себе позволить. Ведь театр - это легенды, которые кругами расходятся после спектакля. Стоит снять его на пленку - легенда разрушается. Поэтому до потомков должны доходить легенды, а не вещественные доказательства. Театр стареет быстрее, чем любое другое искусство, как событие он устаревает буквально на следующий день. И пусть лучше остаются легенды: кто видел - перескажет тому, кто не видел.

- Но Вы уже дважды доказали, что невозможное возможно. Вы с триумфом вернулись на сцену после автокатастрофы несколько лет назад, Вы возвращаетесь к нам теперь - судьба Вас наградила способностью перешагивать через любое "не могу". Это значит, Вы опять не знаете, каков будет результат. Он еще может быть ошеломителен...

Одна и без страховки

- Я задам Вам вопрос почти на грани мистики: когда случилось несчастье, по стране прокатился шквал всеобщей тревоги и любви к Вам - в прессе, в Интернете, в письмах, в звонках во все редакции, - Вы этот шквал чувствовали?

- Я думаю, что осталась жить не только благодаря врачам, которые меня вытаскивали, и не только близким, а и благодаря любви очень многих людей. Они молились за  меня, они подходили и просили обязательно выйти на сцену. Они говорили: вы должны! И если я когда-нибудь выползу на сцену, - благодаря им. Я не могу разочаровать тех, кто за меня молились, я должна выйти! В Пятой Градской больнице есть церковь, и батюшка мне всё говорил: милочка, вы ходите, ходите, вы должны - мы на вас смотрим. И мне ничего не оставалось, как идти.

- Маресьев с ампутированными ногами вернулся в авиацию. А Вы хотели стать летчицей и еще недавно летали на дельтаплане.

- Очень все трудно... Болезнь такая, что все происходит ужасно медленно. А я всегда с лету хватала и для меня эта медленность невыносима. Близкие говорят: смотри, ты же не могла пошевелить пальцем ни на руке, ни на ноге - а сейчас сидишь, встаешь, ходишь, пишешь, читаешь. А мне смешно и странно, когда окружающие радуются: Наташа уже ходит! Я им говорю: радоваться будем, когда вы сможете меня оставить в квартире одну, и я сама подойду и возьму нужные вещи, сама оденусь, сама выйду на улицу, зайду в магазин и сама куплю то, что мне нужно, и никто не будет меня страховать. Когда я наконец останусь одна.

- Никакую женщину нельзя оставлять одну и без страховки.

- Я не люблю слово "одиночество" и очень люблю слово "уединение". Одинокий глубоко несчастен, но несчастен и тот, кто не имеет возможности уединиться. Иногда нужно уходить в свою скорлупу...

Между прошлым и будущим

- Простите, что я возвращаю Вас к случившемуся ужасу. Что это было - просто провал?

- Я ничего не помню. Полная вырубка света.

- А первое ощущение после?

- Не помню. Хотя нет, помню: меня грузят в "скорую", чтобы везти в институт Бурденко. Все ведь случилось на даче, и говорят, что в тот день я долго загорала на этом адском солнце, потом купалась в жутко холодной Истре и еще ходила заниматься на тренажерах в медпункте. Испытывала свои жизненные силы как только можно - как варвар. А вечером муж нашел меня лежащей на кухне. Я там что-то готовила - везде лежали наструганные овощи. А еще помню, что накануне играла "Любовный напиток". Женя Симонова мне рассказывает, что я все твердила тогда: так хочу отдохнуть, сойду с ума, если не отдохну!

- Потом вырубили свет. А когда снова врубили - что Вы увидели?

- И этого не помню. Хотя помню, как меня перевозили из Бурденко в Склиф - какие-то черные таблички на воротах. Я их увидела в окно реанимационной машины.

- Вы уже замечательно говорите, и я сейчас наслаждаюсь, слушая тот самый голос любимой актрисы. А первые слова, которые Вы сказали в этой второй жизни, - помните?

- Нет... Наверное, это не самые лучшие слова.

- Ваше ощущение жизни и ее ценности как-нибудь изменилось?

- Оказалось, то, что было - и есть счастье. Когда мы были молодыми и здоровыми, бегали по песку, кидались в волны, кричали: не заплывай далеко, ногу сведет! На пляже детям устраивали какие-то представления; мы хотели спать, а там какой-то человек с ужасным акцентом кричал: к нам прышол Ра-абинзон, к нам прышол Рабинзон! И дети всё орали: а-а-а!!! А нас это раздражало: мы хотели спать и этого Робинзона ненавидели. А теперь ясно, что это всё и было - счастье. Просто его не сознаешь никогда. И все торопишься: что дальше?

- Мы сейчас шли с Вами по тропинке, и там сидел кот, наслаждался солнцем. Он не думал про то, что дальше, а просто наслаждался - животные умеют ценить мгновение. Может, поучиться?

- Я животных не люблю - ни зоопарки, ни цирки. Бывает. А жить вот этой минутой, проживать ее полностью мало кто умеет - это правда. Все время кажется, что где-то что-то есть еще лучше. Хотя я замечала, что людям со мной становилось спокойнее: я им говорила: давайте посидим, посмотрим на закат, послушаем тишину...

- На сцене Вы умеете проживать каждый миг так вкусно, что в зале от этого делается очень хорошо.

- Потому что это моя любовь. Я это люблю. Театр мой дом. Особенно когда был жив Гончаров - мне было так уютно в его театре... Его спектакли меня лечили от бед - я переступала порог театра, и все отлетало куда-то далеко. А выходила на сцену - и ни с чем не сравнимое счастье не покидало меня все три часа. А ведь выйдя на сцену,  уходила с нее уже только в антракте.

- Уставали?

- Конечно, очень. Часть жизни уходила от меня. Если повесить какие-нибудь датчики, то аппаратуру зашкалит: сердце улетало куда-то через горло. Не знаю, какой ангел-хранитель меня оберегал - я уже давно должна была умереть. Я прыгала на сцену - словно топилась, и после спектакля сердце было как у гончей собаки - дышать не могла, мне было плохо. Театр - очень сильная нагрузка.

Преодоление

- Пока Вас не было с нами, мир изменился: без Вас тут случилось 11 сентября, когда сместилось сознание целой планеты. Да и театр, куда Вы вернетесь, уже другой, и в нем другой хозяин. Вам заново придется все это осваивать.

- У нас с Арцыбашевым нормальные отношения. Он знает цену этой труппе и понимает, чего стоило Гончарову ее собрать. У нас блистательное созвездие актеров, и если Сергею Николаевичу удастся их всех правильно использовать - чтобы каждому кольчужка не была коротковата, - то все будет хорошо.

- Кроме возвращения на сцену, чего Вы еще ожидаете с особым нетерпением?

- Только одна мечта: пожить жизнью, какой жила. Сесть за руль, войти в квартиру, самой открыть дверь. Вернуться. Когда я весь день мечусь по процедурам, то понимаю, какая для этого нужна адская работа. Но без нее я уже никогда не смогу вот так развернуться и легко поднять ногу в батмане - все время буду бояться упасть. Самая сложная работа - истребить страх. Однажды на спектакле "Виктория" мне сделалось плохо, меня увели за кулисы. И потом всякий раз, когда я подходила к этому месту в спектакле, мне становилось так плохо, что я боялась упасть. На каждом спектакле надо было побеждать этот страх! Что я для этого делала? Да ничего - просто продолжала играть. После автокатастрофы я боялась, что больше не смогу водить  машину. И тоже - просто села за руль. Мудрый Гончаров спросил: "Ну кому и что Вы доказываете?". Я ответила: "Себе, Андрей Александрович, себе!".

- Доказали же! Докажете и сейчас.

- А может, уже надо успокоиться и уйти. Но у меня довольно деятельная натура - мне все равно нужно будет что-нибудь делать. Арцыбашев мне предлагает: давай, мы тебя запишем в режиссеры! А я отвечаю: и будем мы с тобой, как Станиславский с Немировичем-Данченко, переписываться. "Перехожу ко второму акту, пришлите  мизансцены!"...

- Зато можно посидеть в "Славянском базаре"!

- Можно. Но зачем? Мне необходимо что-нибудь делать - обязательно, обязательно. Я не смогу просто сидеть дома.

- Вы уже делаете. Только что устроили в хорошую клинику одного замечательного, тоже любимого народом кинорежиссера. Вы уже очень многим помогли.

- Но мы не можем никому вернуть молодость - даже если заложим души дьяволу. И если помогать всем сразу - это вода в песок. Нужно помогать конкретному человеку...

- Как сейчас складываются Ваши дни?

- С утра физиотерапевтические процедуры, потом бегу на физкультуру, потом китайцы делают иглоукалывание и какой-то свой массаж, очень зверский - я называю его "китайские пытки": адски больно. Но мне сказали: если вытерпите, то мы вам разработаем и руку и ногу. И я молчу. Спрашивают: что, разве не больно? Отвечаю: если буду орать, то стекла вылетят.

- Остались проблемы с левой рукой?

- Пока что да. Но я уже могу ее вот так немножечко отвести (величественно отводит плечо назад - так королевы одним жестом ставили подданных на место).

Вера

- Вот вы тоскуете по прежней жизни. А раньше были причины ностальгировать?

- Я же говорю: интересно то, что впереди. В этом смысле были большие огорчения, потому что чувствовала, что старею. А главное, старел Гончаров. Он был удивительным генератором мысли, знал, в какой момент на какую кнопку нажать, чтобы зритель волновался. Он был Неистовый Роланд. Но я видела, как лев стареет и как молодые актеры говорят: и чего там наш маразматик орет! Я им отвечала: дети, ша! Я 25 лет в этом театре - и всё учусь у него. А вы все умные-умные - в зеркало не можете насмотреться, такие умные! Я его очень любила. И так получилось, что не смогла быть на его похоронах. А может, это и к лучшему: для меня он живой, таким и останется.

- Ваша вера в Бога укрепилась?

- Могу только сказать, что облегчения, на которое так надеются люди верующие, не было. Может быть, меня нельзя назвать истинно верующей - а тогда какого мне ждать облегчения и от кого? Пошла причащаться, и все ждали, что выйду просветленная. Но мне не стало легче, я по-прежнему встречала эту смертельную боль одна. Может, не умела верить... И не умею. Потому что, считается, вера помогает. А у меня бывали дни, когда я буквально расползалась, растекалась.

- Скажите, Вы сейчас просто долбите эту руду, пробиваясь к свету, или у Вас есть четкий план и Вы можете сказать себе и нам, когда снова выйдете на сцену?

- Я этого не знаю. Это ваши коллеги из какой-то газеты сообщили, что 8 сентября я уже буду играть. Позвонила в театр и спросила, что у нас восьмого идет. Оказалось, "Нора", где я вообще не занята! Газеты эти... господи, как же я возненавидела ваших собратьев!

- Хищников я сам ненавижу, так что продолжайте, это интересно.

- Недавно я услышала фразу, которая поразила новым для меня состоянием умов: отрицательная реклама - тоже реклама. Я бы от такой рекламы удавилась. Мне стыдно становится, словно я в этом участвовала. Вот, например, я не знала о существовании газеты "Жизнь" - теперь знаю. Потому что они там постоянно пишут о нас - обо мне и муже. Не спрашивая разрешения, влезают в нашу жизнь. Понимаю: они повышают тираж газеты, но надо же и совесть иметь. Фотографируют из-за кустов. Описывают, как я приехала в этот санаторий и как Игорь Костолевский нес мой чемодан - и тут же производят его в носильщики. А еще в шоферы - потому что он возил моего мужа отсюда в Москву. А Галю Пешкову, мою подругу, называют помощницей. Любое добро они обращают во зло. Подглядывают, подслушивают, вынюхивают - что за профессия такая! Стоит приоткрыть форточку - как они вторгаются и разрушают твою

жизнь. Это ведь так легко - разрушить то, что не тобой создано! Иногда достаточно неосторожного слова. А мы никогда в свою жизнь никого не пускали, и если давали разрешение на публикации, то только серьезным газетам. Недавно одна попросила интервью у мужа, и он согласился при условии, что все заранее прочитает. Пометил все неточности - никто на это не обратил внимания. Я это говорю не от буквоедства - а потому что на бумаге слова звучат иначе. Вот вы меня спросите: вы хорошая артистка? - а я скривлюсь: "Гениа-а-альная!!!!". По интонации вы поймете, что я имею в виду, а на бумаге все решат, что Гундарева уже совсем головой прискорбна.

Храм

- У Вас здесь есть какие-нибудь культурные развлечения?

- Телевизор есть. Но самое большое счастье - я могу читать. Читаю без конца. И по телевизору не все подряд смотрю, а только новости и старые фильмы.

- А новые?

- Я же академик "Ники" - и мне прислали около полусотни картин, выдвинутых на премию. Я их все посмотрела. Некоторые даже несколько раз - потому что ответственна до противного.

- И как?

- Я не считаю, что кинематограф наш умер.

- По количеству точно не умер. А по качеству?

- Там были фильмы - не хуже зарубежных. И актеры наши не хуже. Они даже лучше, потому что там целый завод работает на актера, а у нас он один в поле воин. Он выходит из окопов один и без гранат, а на него танки - режиссер, сценарист, оператор. А он безоружный.

- Вы верите, что искусство может влиять на жизнь?

- На человека уж точно влияет. Недаром же театр называли храмом. Испытаешь катарсис - станет легче, отсмеешься - уйдешь в хорошем настроении, увидишь что-то ужасное - твоя собственная жизнь покажется не такой плохой. Театр зовет тебя выше, и ты идешь за ним туда, где будут падать звезды и звучать музыка. Это как булгаковская коробочка, откуда слышны волшебные голоса.

- Вот Вы говорите: зовет выше. А смотришь наши новые фильмы - и кажется, что тебя бьют по голове. Талдычат, что человек по натуре свинья, что страна несчастная и обреченная, что народ никчемен. Такое искусство ведь тоже влияет на человека.

- У нас очень хорошо умеют говорить о том, что нужно национальное кино. Но какое там национальное, если на всех экранах Хулио и Педры! А у нас снимают только про милиционэров...

- Ментов!

- Я их зову милиционэрами. А про жизнь человеческого духа вы там не найдете ничего.

"Театр - это то, что держит меня в этой жизни"

 - По-моему, Вы стали терпимее. Вот что вы говорили несколько лет назад: "Я не могу смотреть телевизор - озлобляется душа". А сейчас Вы его смотрите!

- Потому что у меня безвыходное положение. Я ведь немногое могу себе позволить. В театр пойти не могу - сорву спектакль. Даже не была на премьере "Женитьбы", хотя там играет мой муж, - боялась ее сорвать. Потому что все будут смотреть туда, где мы сидим.

- Вам не кажется, что Вы просто откладываете неизбежное: все равно сорвете какую-нибудь премьеру!

- Вот поутихнут премьерные бури - и пойду. А пока не хочу вредить друзьям и коллегам, ведь интерес неизбежно будет повышенный - не ко мне, а к моей болезни: всем интересно с этой точки зрения на меня взглянуть. Я буду медведем, которого водил цыган, понимаете?

- Недооцениваете Вы людей!

- Очень даже дооцениваю. Любопытство страшная вещь. За мной будут ходить хвостом, куда я - туда и хвост.

- А то за Вами и до болезни не ходили! В метро Вы могли ездить?

- Я за рулем и на метро давно не езжу. А внимание окружающих - это часть моей профессии, и я к нему уже привыкла. Вот мой муж очень этого не любит. Но раз уж выбрал такую профессию... Стоматолог целый день разглядывает гнилые зубы - разве приятно? Вот и я должна прилюдно появляться, и даже если мне плохо, все равно должна хорошо выглядеть.

- Кто Вам помогал в эти месяцы?

- Врачи, они по долгу обязаны были мне помочь. Но помогали не по долгу и не потому, что я - Гундарева. Тоже любят, видно, свою профессию. Вот Анатолий Иванович Федин, к которому я попала, так и сказал: я вам сдам Гундареву под ключ! В этом смысле у нас оказались общие стремления. Очень помогали друзья, которые от меня не отходили. И люди, которые за меня молились. Муж... Знаете, чего мне сейчас хочется? Вы очень известная газета, и мне хочется через нее поздравить любимого мужа с днем рождения.

- Считайте, что поздравили. Вас с мужем угораздило даже родиться в одном месяце!

- Но по знакам Зодиака мы разные. Я Дева - он Лев.

- Вы же не любите зверей!

- Не всех.

- Вы как-то назвали себя глиной в руках режиссера...

- Да, это так.

- Но ведь уже ясно, что даже в руках самой судьбы Вы не глина!

- Глина, глина. Ну, пусть я глина в руках Бога. Вот прошел слух, что, может быть, меня займут в "Братьях Карамазовых" - и я стала читать. Если б не случилась эта беда,  может, у меня бы не было столько времени для чтения. И жду, что будет. А пока на каждого брата делаю досье. Чтобы потом не искать по всей книге нужные мысли. Мне интересна эта почти исследовательская работа.

- А были случаи, когда Вы ощущали, что глина режиссеру не по зубам?

- Ну конечно. Особенно в кино, пусть на меня не обидятся кинорежиссеры. Но чем бездарней был режиссер, тем больше хотелось ему помочь. Я практически уже могла бы за него снимать кино.

- В Вашей актерской работе поражает естественность. Я ведь тоже купился, впервые увидев вас в "Осени". Понимал, что актриса - и все же в Вас было что-то настоящее, несыгранное.

- Потому что тогда это еще не было так модно. Потом естественность стала модной, и мы ахали, как Леша Петренко играл свой знаменитый монолог в "Двадцать дней без войны" - поразительный по достоверности и подлинности.

- Ваша коллекция премий очень велика.

- У меня есть "Кумир", "Ника", "Хрустальная Турандот", есть Государственные премии СССР и РСФСР, премия Ленинского комсомола, и еще я орденоносец - "За заслуги перед Отечеством".

- А скоро выйдете на сцену и Вам дадут орден Мужества. Вы все происходящее расцениваете как чудо?

- Нет. Мне только странно, что это со мной случилось. Откручиваю назад ленту своей судьбы - и никак не могу включить в нее себя. Словно это не про меня, а про кого-то другого, кто от всех зависит, кого надо поднимать, одевать... Не про меня. Потому что если бы это было про меня, я должна была бы хоть ползти - но сама, не прося ни у кого помощи. Однажды я попробовала и полетела так, что, казалось, мозг вылетит из головы. Какая эта жизнь, если стоит тебе встать, как тут появляется из другой комнаты испуганное лицо: а вдруг я упаду!

- Давайте считать это жуткой пьесой, в которой Вы играете. Скоро финал, Вы выйдете на аплодисменты, и зал встанет Вам навстречу.

- Может быть. Но если я еще могу представить, как иду по улице и стучат каблучки, то как я на сцене взбегу по лестнице... - кажется, я не смогу этого уже никогда. А хуже играть не хочу. Лучше вообще уйти...

- Можно мне с Вами не согласиться? Ведь и без всяких катастроф в актерской жизни все равно приходит новое время: однажды актриса понимает, что уже не может играть Джульетту, зато открывается бездна замечательных ролей, которые были недоступны прежде. Разве не так?

- Может быть, может быть...

Валерий Кичин